"Я ненавижу, когда меня называют Кирой"

- Про вас, Ольга, говорят, что в «Не родись красивой» вы играете саму себя- и характером вы похожи на свою героиню - холодная, высокомерная, и с благополучной биографией.

- Как вы понимаете, никто лучше меня мою героиню не знает. Так вот, я со страхом думаю, что эта богатая красивая тетенька может стать моим амплуа на всю жизнь. Ненавижу, когда коллеги по съемочной площадке, оговариваясь, называют меня Кира. Я - Ольга! Ольга Олеговна Ломоносова. Дочь своих родителей.

- Кто ваши родители?

- Отец - сейчас он не работает - у меня строитель. Хороший строитель. Его знал весь Донецк, где я родилась. Поэтому папой он был немножко «воскресным». И мне его всегда не хватало. Однажды меня отвезли на лето в пансионат под Донецком. Папу я не видела месяц и привязалась к какому-то мужчине, на него похожему: ходила за ним хвостом, называла его папой, взрослые не знали, что со мной делать. Мне было года три тогда. Я хорошо помню свои ощущения.

- А мама чем занималась?

- Мама у меня экономист. Но всю жизнь мечтала танцевать. А бабушка мечтала, чтобы она играла на фортепиано, тогда это было модно. В итоге мама стала экономистом. Работала в вычислительном центре в Донецке. Так что воспитывала меня бабушка, акушер-гинеколог.

- И как же она вас воспитывала?

- Правильно воспитывала. Водила меня, дошкольницу, например, на экскурсию в свое родильное отделение. В ту самую палату, где крохи с номерками на ручках-ножках лежат и все орут. Номерки стали для меня настоящим откровением. Я уже тогда поняла, что аисты и капуста - ерунда. Детей с этими бирками сажают после больницы на полку, приходят родители и их покупают.

- В художественную гимнастику вас тоже бабушка определила?

- С гимнастикой все само определилось. В детский сад пришла тренер, попросила всех сделать «мостик». Я наклонилась вперед.

- А «мостик» - это назад?

- Да. Но оказалось, что у меня какая-то невероятная гибкость, и меня сразу отобрали в школу художественной гимнастики. Тут детство и кончилось. Спортивная школа - это очень серьезно: тренировки почти каждый день, соревнования. Потом добавилась еще обычная школа. Я, правда, училась легко, была отличницей и командиром класса.

- Это как?

- Мне доверяли речевки всякие говорить: «Октябрята - веселые ребята!» и так далее.

- Как вы попали в Школу олимпийского резерва Дерюгиных?

- В 1986 году папу перевели работать в Киев. Он там один какое-то время жил, потом, когда была готова наша; киевская квартира, к отцу приехала мама, а перед майскими праздниками приехала я.

- То есть как раз накануне чернобыльской аварии?

- Да. Мы тогда в Киеве гуляли по Крещатику, была весна, красота. Тут все и случилось. Меня вскоре отослали обратно к бабушкам и дедушкам в Донецк. Из Киева вообще всех детей и стариков вывезли. Осталось только среднее поколение. Родители то время вспоминают с улыбкой, потому что врачи прописывали всем выпивать по литру красного вина в день. И люди, не обремененные детьми, целыми днями ходили друг к другу в гости. Стояла изумительная погода, дома блестели на солнце, потому что их каждый день поливали водой, и еще был небывалый урожай клубники, она стоила копейки, потому что ее никто не покупал. Вот в таких условиях меня привели в олимпийскую школу к Альбине Дерюгиной. Она погнула меня во все стороны, помяла и велела приходить, когда вернусь из «ссылки». Через год — все это время я писала из Донецка родителям слезные письма, чтобы они меня быстрее забрали к себе - я пришла к Дерюгиной и попала... в настоящую армию.

- Сколько вам было лет, когда вы начали заниматься гимнастикой профессионально?

- Десять. Это было серьезное испытание. Например, чтобы научить меня тянуть ногу, старшие девочки держали у меня под вытянутой ногой иголки. Стой, как хочешь. И распорядок дня на сборах был такой: подъем в шесть утра. Надеваешь на себя все спортивные костюмы, какие есть, потому что зал холодный, и, лежа на полу, делаешь 36 упражнений - и каждое из них по 36 раз. Три тренировки в день. Час на обед, потом -упражнения на растяжку. Кладут тебя на бревно и растягивают. Ори сколько угодно - ни­кто не слушает. И за всякое непослушание - наказание. Опоздал на тренировку -наказание, нашел патруль у кого-то в комнате под подушкой сухарь - всей комнате наказание. Жили мы, между прочим, по пять человек в комнате. А наказание - 200 «двойных» прыжков на скакалке. Я один раз так прыгала - руки были стерты в кровь и никаких сил двинуться с места. Так и стояла, не шевелясь, перед Дерюгиной, пока она поздравляла меня с тем, что я наконец поняла, что такое настоящая работа.

- После всего этого родители не расхотели, чтобы вы становились гимнасткой?

- Нет, мама считала, что гимнастика - это хорошо. Так бы и стала я гимнасткой, если бы случайно в Мисхоре, где мы всегда отдыхали летом, кто-то из балетных людей не посоветовал попробовать отдать меня в балетное училище. Мисхор - место артистическое, там отдыхали актеры, я дружила с их детьми и, честно говоря, очень им завидовала - такие они были свободные. Особенно по сравнению с людьми спорта, который, как известно, лишает человека способности фантазировать, ставит его в очень жесткие рамки.

- Ольга, вы уже тогда так разумно рассуждали?

- Нет, конечно. Тогда мне было 12 лет, и я не собиралась становиться балериной. Я хотела стать ветеринаром. Потому что дома у нас животных не было. Единственного хомяка, которого мне принес папа, мама выпустила. Сказала, что он ушел. Я помню, что весь день стояла перед дверью и спрашивала, как же он ушел, если щелей в двери нет.

- Но поступили все-таки в Киевское государственное хореографическое училище?

- Сначала я поступала в питерское Вагановское училище. Меня там спросили, чем я занималась. Я с гордостью сказала, что уже кандидат в мастера спорта по художественной гимнастике. Зря сказала, гимнасток в Вагановском, оказалось, ужасно не любят. Словом, когда мы вернулись, желания поступать в Киевское училище у меня никакого не было. Что я и демонстрировала на экзаменах. В ре­зультате поступила с самым высоким баллом и попала к замечательному педагогу, воспитаннице питерской школы Валерии Ивановне Сулегиной.

- Кто учился вместе с вами в балетном классе?

- Света Захарова, она сейчас прима-балерина в Большом театре, Денис Матвиенко - тоже в Большом танцует. Валерия Ивановна нас научила не только танцевать, но и думать, искусство понимать, книги читать. Она имела на учеников такое влияние, что, когда мне мама говорила, что мне пора купить новый свитер, я отказывалась. Ходила в одном и том же, мне ничего не нужно было, потому что это все материальные блага, а они мешают искусству. Я даже в свой любимый Мисхор на лето отказывалась ехать, потому что Валерия Ивановна сказала, что на море, на все эти «отдыхи», ездят только ненастоящие актеры. А настоящие - ездят в деревню и думают. Я собиралась поехать в деревню, но родители не отпустили. Кончилось тем, что в Мисхоре я целый месяц не выходила из номера - занималась. Мы настолько были «ее» учениками, что когда у Валерии Ивановны случилась беда - дочь попала в аварию и мы на год остались без педагога, то занимались сами - никого другого нам не было нужно. И экзамены сдавали одни. Впервые за всю историю училища дети готовились к экзамену самостоятельно. Из ревности или по каким-то другим причинам Валерию Ивановну выжили из училища. После этого Света Захарова уехала в Ленинград, нас раскидали по разным классам. Но мы тайком занимались с Валерией Ивановной. У нее были знакомые в цирке, и нас пускали заниматься на малом манеже. Го­товились к конкурсам втайне от всех. И свой последний номер на выпускном экзамене я готовила с ней. До сих пор с Валерией Ивановной общаюсь, стараюсь помогать ей.

- Расскажите, что за история произошла с вашим отъездом в Германию, в Штутгарт?

- Когда мы учились на предпоследнем курсе, в Киев приехал знаменитый Штутгартский балет. Привез совершенно фантастическую постановку Уильяма Форсайта. Мы все настолько «заболели» современной хореографией, что осмелились прийти к директору балета и попроситься в его труппу. Он сказал, чтобы мы прислали ему видеокассеты с нашими выступлениями. Мы прислали. Двоих, меня и Оксану Буряк, дочку футболиста киевского «Динамо», приняли в школу при немецком театре. Директор лично гарантировал оплату учебы и место в труппе после окончания школы. Мы с Оксаной решили ехать. Нужно было пройти множество формальностей - посольству Германии требовались гарантии вплоть до того, что мы не станем там проститутками... И когда все формальности длиною в год были пройдены, виза получена, билет куплен, номер в гостинице забронирован, я отказалась ехать в Штутгарт. Накануне я познакомилась в Мисхоре с Лешей Якубовым и Надей Бережной, артистами «Сатирикона», съездила к ним в гости в Москву. Вернулась и от­казалась ехать в Германию.

- Это была любовь?

- Нет, это была дружба. Просто я поняла, что мне интереснее будет работать в Москве. Папа мою переменчивость не одобрил. Мама с таким решением согласилась только потому, что Москва ей казалась ближе Германии. Оксана уехала одна. А я окончила училище и уехала в Москву, в Музыкальный театр имени Станиславского и Немировича-Данченко.

- Почему именно этот театр? Или в балетном мире принято начинать с него?

- Попасть в Большой - всегда большая проблема. Да и «Станиславского» на то время был во многом лучше Большого. Так что я была счастлива попасть в этот театр.

- Вас сразу приняли в труппу?

- Меня вообще не приняли, потому что я была толстая. Дмитрий Брянцев, бывший главный балетмейстер театра, сказал, что возьмет меня, если я похудею на пять килограммов. Я села на таблетки. У балетных людей есть страшные способы худеть, порой очень рискованные. Словом, я очень быстро похудела, показалась Брянцеву, при этом чуть не потеряла сознание у него в кабинете, но меня приняли. После чего я опять растолстела, и на сцену меня не выпускали. Началась депрессия: холодно, голодно и ничего не происходит. Потом произошло...

- Вас пригласил в свой балет Гедиминас Таранда?

- Да. У него была своя труппа, но очень маленькая. И в последний момент что-то случилось с солисткой, и предложили партию Людмилы в «Руслане и Людмиле». Выучить ее нужно было за три дня, потому что театр уезжал на гастроли во Францию. Я выучила. Правда, Гена лично со мной занимался. Он хороший педагог. Неделю мы выступали в красивом городе Авиньон. В Новый год должны были танцевать в Каннах. Но нас пригласили перед этим в небольшой городок у подножия Монблана. И вместо того чтобы как вся труппа сидеть на горе в кафе, наслаждаться солнцем, я решила скатиться с этой горы на санках. Как ими управлять, я не знала, а затормозить силенок не хватило. Въехала на трамплин, санки в воздухе перевернулись, я из них выпала и рухнула спиной на лед. Когда пришла в себя, поняла, что я не чувствую тела. Вижу голубое небо, голубые глаза Гены, слышу, он просит меня пошевелить ногой, чтобы убедиться, что позвоночник цел. Было очень больно, но я пошевелила. Самое интересное, что когда меня втащили на гору, Таранда уговорил еще раз скатиться на санках, чтобы не было страха. И я вдвоем с ним - Та­ранда впереди, я сзади - скатилась еще раз с этой горы. По дороге в Канны, где вечером у нас был спектакль, я лежала в проходе автобуса. В Каннах вызвали врача, сделали уколы, я вышла на сцену, и оказалось, что я не могу ногу даже на 45 градусов поднять. Таранда нашел выход из положения - сказал, чтобы я танцевала только свою партию и больше на сцену не выходила. Так что Новый год я встретила в гримерке одна.

- Вы именно после этого случая ушли с балетной сцены?

— Нет. Хотя после Франции я долго даже ходить не могла. Но потом позвонил Таранда и опять вытащил на сцену. Сказал: «Едешь с нами, будешь стоять в массовке, мне не важно, что ты будешь делать, ты просто должна выехать, потому что тебе это нужно». И я в массовке в «Жизели» постояла и как-то ожила.

- Вы так тепло говорите о Таранде. Это тот самый загадочный режиссер, с которым у вас, как говорят, был роман?

- У нас не было романа.

- Вы общаетесь до сих пор?

- Нет, потому что я больше не танцую.

- Вам не жалко было прощаться с балетом?

- Балет остался мечтой. Я поняла, что становлюсь старше и надо что-то с собой делать. Подруга-балерина утверждала, что у меня талант драматической актрисы. Правда, этот вывод она сделала из того, что я умела расположить к себе людей во дворе, на улице. Смешно, но я по ее совету записалась на экзамены в Щукинское училище. Пришла на прослушивание и, миновав первый, второй и третий тур, сразу попала в конкурс.

- Вы не готовились?

- Готовилась, конечно. Только после того, как я прочла свой подготовленный отрывок из «Барышни-крестьянки» Пушкина, Родион Овчинников, на курсе которого я потом училась, велел мне выбрать другое произведение: темперамента, сказал, не видно. И посоветовал «обкатать» монолог на экзаменах в других театральных вузах. Я пошла в ГИТИС на курс Марка Захарова. Мне прямо с порога сказали «спасибо». Не понравилась. Правда, потом, уже после Щукинского, приглашали в «Ленком». В Щепкин-ском я дошла до третьего тура, но там не понравилось мне. В школе-студии МХАТ все было неплохо, но как гражданке Украины предложили оплачивать обучение. Словом, я вернулась в Щукинское, прочла темпераментно «В овраге» Чехова, и меня, иностранку, наверное, противозаконно, взяли учиться бесплатно.

- Вы сразу поняли, что профессия актрисы - это ваше?

- Нет. Я даже в театре взяла академический отпуск, чтобы подстраховаться, если окажется, что это не мое. То, что мне нравится учиться, я поняла после первого курса. Что из меня может что-то получиться - после третьего, когда меня взяли сниматься в полнометражную картину «Смерть Таирова». Борис Бланк - трудный режиссер, он кричал на меня, а я закалялась, потому что рядом были настоящие звезды - Демидова, Петренко, Казаков. Когда Демидова со мной только заговаривала, я уже была счастлива. Михаил Михайлович до сих пор меня помнит, недавно звал меня на пробы в свою картину. Приятно. От того, что в меня поверили, снимают в кино, все у меня стало в училище получаться. На этой волне появились «Прекрасные люди» по «Месяцу в деревне» Тургене­ва, где я играла Наталью Петровну. Студенческий спектакль, который нам предложили потом играть в театральном центре на Страстном, и он там шел вплоть до прошлого года. А могла бы так и закончить училище, не раскрывшись. Я никаких особенных надежд не подавала.

- Вы были замужем, но ни в одном интервью не сказали, кем был ваш первый муж... Это такая страшная тайна?

- Он был одноклассником моей близкой подруги Яны Соколовской. Она нас и познакомила. Мы прожили полтора года, потом расстались. Иногда встречаемся.

- Сейчас вы...?

- ...живу в своей собственной маленькой квартирке-студии, где, увы, протекает газовая колонка.

- У вас были роли в больших фильмах. Сейчас, безостановочно снимаясь в «Не родись красивой», вы не чувствуете себя прикованной к галере?

- То, что я не могу сама распоряжаться своим временем, -вот сегодня в семь вечера я должна позвонить на студию и только тогда узнаю, что буду делать завтра, - не страшно. Хуже, что эта работа постепенно превращается в рутину. Впрочем, когда интересный режиссер, и в сериале можно найти, что сыграть.

- А была бы свобода, чем бы вы первым делом занялись?

- Попробовала бы рисовать.

- У вас есть дома мольберт?

- Нет, мольберта у меня нет, но я хотела бы рисовать.

- Что мешает?

- Понимаю, грех жаловаться на отсутствие свободного времени. Многие актеры готовы на все, лишь бы была работа... Но я и не жалуюсь. Хотя уже хочется перевести дух. В подвале, где снимается сериал, всегда одинаковое освещение, ты теряешь чувство времени, не знаешь даже, идет ли на улице снег, дождь или уже весна и светит солнце.

- Вы родителям помогаете?

- Конечно.

- Как?

- Финансами... к сожалению. Давно у них не была.

- Мама к вам приезжает?

- Редко.

- Она довольна тем, как складывается ваша творческая жизнь?

- Конечно, она радуется за меня. Но, честно сказать, она была бы счастлива, если бы я жила в Киеве и играла в театре Леси Украинки.

Автор: Сергей Викторов
Дата публикации: 2006 год